Виктор Сайдаков «ДеД охохонИн»

Все в нем было какое-то старинное, почти древнее. И возраст — под восемьдесят, и даже имя — Пер- филий Макарович. Приходился дед Охохонин нашей семье дальним родственником. Его дочь Нюра была замужем за моим дядькой Григорием. И хотя жили в деревне еще наши родные дед с бабкой, Степан да Анна, мы Перфилия Макаровича тоже звали дедом, правда, с добавлением — дед Охохонин.

Вот говорю «дед Охохонин», а тогда его, несмотря на годы, дедом было трудно назвать — высокого ро- ста, крепкий, даже могучий мужик. Основательный, важно-медлительный. На Великую Отечественную он не попал из-за солидного возраста, да и бронь на него наложили, так как он был единственным на всю округу умельцем-кузнецом. Ходили слухи, что в Гражданскую он воевал в Чапаевской дивизии. Впрочем, и о другом говорили: якобы у белых тоже служил. Сейчас можно в это поверить. Когда я занимался документами односельчан, нередко обнаруживал, что умудрялись они повоевать и на этой, и на той стороне. Чаще всего не по своей воле — по принудительной мобилизации. В конце тридцатых для многих это стало роковым обстоятельством.

Был один признак, по которому можно было су- дить о всеобщем глубочайшем уважении к деду Охо- хонину. Даже в самый разгар очередной антиалко-

гольной кампании дед как гнал наилучший в деревне самогон, так и продолжал гнать, и никто ему по этому поводу ни слова не говорил.

И смех и грех. Как-то зимой он вез на санках укутанный в грубую клетчатую шаль свой самогонный аппарат в РТМ и почти каждому встречному пояс- нял:

• Вот ведь беда — прохудился у меня агрегат. Десять лет исправно работал, а тут сломался. Видно, Клементий плохо в прошлый раз трубки спаял.

Здоровья он был наикрепчайшего. В нашей де- ревне не было частных бань, потому что организо- валась она сразу как совхоз, в сорок третьем году. Почти на голом месте. Все мылись и парились в общественной. По пятницам — женщины. По субботам — мужики. Когда туда приходил дед Охохонин, кто-нибудь обязательно говорил:

• Ну все, на час-другой отпарились, дед Охохо- нин пришел.

В бане он почему-то выделял меня. Бывало, по- просит:

• Похлопай меня маленько, Витька.

Какой там похлопай! Уже через пару минут я умирал на полке, боясь свариться в раскаленной тес- ноте парной. А он только переворачивался с боку на бок да кряхтел:

• Шибче, шибче!

Потом стал прихварывать. Придет, бывало, держась за стены, попросит отнести на полок тазик с во- дой, веник. Сам, облокотясь на кого-нибудь, с трудом поднимется по ступенькам в парную. А через час, как говорится, уже своими ножками слазит с полка бодрый, весь малиновый и домой идет совсем другим человеком.

Еще позднее париться ему стало невмоготу. Так он возьмет наведет в тазике крутого кипятка, веник туда запустит, а потом прикладывает к своему телу. То есть до самой смерти хотел париться.

Был у деда Охохонина диковинный сад. Диковинный, потому что тополя да клены в палисадниках — и те чудом были. А тут!.. Росли у него в саду и яблони, и груши, и сливы, и даже виноград. И все это плодоносило, давало просто поразительные урожаи. Мы, мальчишки, конечно, проказили, ла- зили по чужим садам и огородам, а вот к Охохони- ну — никогда. К нам он нашел безотказный подход. Каждую осень дед стоял с ведром крупных ранеток около дома и наделял ими проходящих мимо паца- нов:

• А иди-ка сюда, внучек. Чей ты, говоришь, сынок? Сергея Малащенко? На-ко вот тебе яблочек.

Люди умирали, а дед Охохонин жил. Годы к девяноста стали подбираться. Две смерти его свели в могилу. Сначала умер пятидесятилетний сын. А потом внук. Смертью непонятной и нелепой. После армии уже, когда учился в сельхозинституте, двадцатитрехлетнему парню вырвали зуб и занесли заражение. В два дня убрался хлопец на тот свет.

Помню, стоял дед Охохонин у гроба и говорил, глядя на внука:

• Я ведь здесь-то, в околке, лежать должон… И ково это жизнь выделывает? Молодые помирают, а старики живут… А кладбище у нас какое стало? Те- перь тут деревня больше нашей. И дома, и переулки свои…

Надо сказать, что с женой своей, Анной Васильевной, прожил Перфилий Макарович душа в душу всю жизнь. И на фотографии, что на могилке, они

рядышком сфотографированы, сидят, прижавшись головой к голове.

После того как он умер, бабушка, до этого еще бодрая, еще на ногах, враз слегла. Почти месяц она беспрерывно плакала и ослепла от слез. Дочери Нюре, пришедшей ее попроведать в очередной раз, сказала:

• Сходи на почту, сними деньги, помирать я буду, Порфиша меня зовет.

Когда Нюра вернулась с почты, мать уже отошла. Ровно на месяц пережила она мужа.