Неподалеку от военных дач – большой березовый лес. Справа от него – пруд, окаймленный тоже берёзами. Лес рассекает длинный лог. В этом логу поздней весной цветут жарки и какие-то синенькие цветы. Сильно пахнет черемухой. Мне все время казалось, что посреди лога сыро, топко, и поэтому я никогда туда не спускался. А этой осенью решился. Оказалось, лог сухой и отсюда, с его дна, поднимаются самые высокие березы.
Внизу было тихо и спокойно. Я сидел на стволе поваленного дерева в светлом сумраке, вдыхал терпкие осенние запахи и желал только одного: чтобы кто-нибудь из дачников не забрел сюда и не перебил этой тихой минуты.
Солнце вдруг пронизало насквозь лес, и вверху ударил порыв ветра. Он захватил верхушки деревьев, скрутил их, потом с силой разбросал. И понесло березовую листву по рваному свету. Она кружилась и падала так, будто кто-то сеял её сверху. Эти запахи, и солнце, и шум берёз были такими же, как когда-то в роще, в моём родном поселке.
А у нас-то и было из примечательного в деревне – это большие и весёлые березовые рощи. Приезжие всегда удивлялись: «Деревня у вас какая-то разбросанная, никакого порядка нет. Не поймешь, где улицы, где переулки».
Все объяснялось просто – дома и какие-то значительные здания ставили около березовых рощ или прямо в них. Так оказалось, что в рощах стояли клуб и школа, ремонтные мастерские и кузница, контора и баня. Их так и называли: Конюшенская роща, Школьная, Клубная, Бурвышечная…
Весной рощи были заполнены водой и нужно было брести по ней в высоких резиновых сапогах, чтобы добраться до пекарни, клуба, бани или просто перейти на другую сторону. Как это часто бывает в Сибири, иногда весной ударяли крепкие морозы, и тогда мы катались на коньках среди берез по темно-зеленому льду. По воде же, конечно, плавали на самодельных плотах. Ну и нередко кто-нибудь кувыркался с такого плота в воду. Дома получаешь за это от матери взбучку, иногда она «отвозит» тебя в назидание твоими же мокрыми штанами, и сидишь на печи, прижавшись к обжигающим благостным жаром кирпичам, – выгоняешь простуду…
Иногда бредёшь весной по лесу, остановишься и, опустив голову, увидишь отраженные в воде березы, которые уходят в бездонную синеву, и не поймешь, где небо, где вода? Голова кружится, мир плывёт в берёзово-голубой глубине.
Осенью почему-то только в Клубную рощу наносило столько листвы, что лежала она там толстыми мягкими буртами. Вот уж где было раздолье нам, пацанам, – прыгать, кувыркаться, смеяться и орать во всё горло, на весь лес.
А потом берёзовые рощи пропали. Додумалось как-то местное начальство пробурить артезианскую скважину. И забил с полуторакилометровой глубины фонтан воды на окраине деревни. Воды теплой, очень щелочной и не очень-то здоровой не только для людей, но и для леса. Пятнадцать лет изливалась вода в степь, и поднялись грунтовые воды. Рощи стали погибать. Долго, пугая жителей по ночам, торчали на месте рощ длинные черные пни. Позднее стерлись и они, оставаясь только в памяти у тех, кто тоже сейчас сходит в обиженную землю.
На одной из деревенских гулянок как-то заплакал рыжий мужик Гришка Туликов. Плакал громко, взахлёб, как и не плачут-то мужики. И почти впричет приговаривал:
– А вы помните наши рощи, люди? Ну неужели вы не помните наши рощи?
Умолкла гармошка, остановилась песня. Начали урезонивать его, думая, что это просто пьяные и бестолковые слезы. А потом вникли, и заплакала вся гулянка. Оплакивали мои родные мужики и бабы дивные березовые рощи, оплакивали душу деревни.
А я так и думаю, что у каждой деревни, поселка, хутора есть то, что можно назвать душой деревни. Уютная речка, почти домашнее озеро, какая-то гора. У нас это были берёзовые рощи. Низвели их люди – погибла душа деревни. И стал наш поселок голым, бесприютным. Все ливни, ветры и падеры валятся на него с небес, и погибает он в грязи и постоянной распутице.