Татьяна Бернякович «На чистое место, на текущую воду…» (из сборника «Родина моей души»)

Подруга побывала в Купинском Храме во время освящения пасхальных куличей. Пришла умиротворенная службой, но огор­ченная увиденным. Представляешь, говорит, несут на освяще­ние не только куличи и яйца, но самые разные продукты, причем коробками, ящиками. То ли не понимают значения освящения, то ли такие «практичные», норовят запастись на месяц…

А я вдруг вспомнила, как относились к освященной пище в нашей семье. Не знаю, правильно ли поступала моя бабушка с точки зрения православных канонов, но то, что в нас, детях, возникало чувство светлого ожидания Пасхи, уважение к пище, уверенность в неизменности раз и навсегда существующих тра­диций — это точно.

Бабушка умерла, когда мне было 11 лет. И до самой смерти куличи пекла только она. Несколько лет подряд, даже не помню, с какого возраста, она доверяла мне «покушать» (попробовать на соль, сахар, специи) пасхальное тесто. Гордилась я этим поручением невероятно, но и волновалась, понимала уже ответственность.

Сама бабушка тесто никогда не пробовала, так строго соблю­дала посты. Вплоть до сухоядения. А в предпасхальные сутки она вообще ничего не употребляла.

Тесто ставилось на опаре. Утром бабушка вливала теплое молоко, вынимала многочисленные кулечки и узелочки с безумно вкусно пахнущими специями, закладывала нужные продукты, сыпала дважды просеянную муку, долго вымешивала тесто, время от времени подзывая меня:

— Ну-ка, покушай на соль, — и протягивала руку.

Я аккуратно скусывала с ее ладони небольшой кусочек теста, держала во рту, потом медленно разжевывала его, и говорила бабушке, достаточно ли соли (сахара, ванили). Я до сих пор не знаю, почему из всей нашей немаленькой семьи именно меня бабушка избирала на ответственную роль дегустатора.

Формовались куличи в глубоких кастрюльках. А для нас, детей, каждому отдельно, в эмалированных кружках — по росту. Украшение верха кулича было традиционным: крест из зубчатых полос теста, розетка по центру, четыре резных листика на каждой доле, маленькие розетки у основания листа.

Куличи, вынимаемые бабушкой из печи, были произведением искусства.

Много разных куличей пришлось мне попробовать на своем веку. Чаше всего это выпечка либо с ярким, приторно-насыщенным вкусом от изобилия жиров и специй, либо «магазинная» нарядная, но безликая и безвкусная булка, только по внешним признакам напоминающая кулич.

* * *

Когда бабушка уходила святить куличи, когда возвращалась, мы, дети, не видели. Храм был километров за 20 от Хатуши, а бабушка обычно проходила их пешком. Значит, и уходила в ночи, и возвраща­лась также. А вот утро первого дня Пасхи в моей памяти неизгладимо.

Вставали очень рано, еще по-темну. Нас тщательно умывали, надевали новые платья и рубашки (обязательно новые!). Все стано­вились на молитву. Затем усаживались за совершенно пустой стол, покрытый белой домотканой скатертью. Бабушка торжественно ставила по центру узел в новом платке, в котором обозначались края глубокой миски, развязывала узелок и расстилала, разравнивала края платка.

В центре посуды стоял кулич, красиво обложенный по кругу цветными яйцами. Кулич вынимали, и дедушка, перекрестившись, резал его на четыре части. Затем одну часть делил на всех по рав­ному кусочку. Бабушка перед каждым клала по яйцу. Но трогать ничего нельзя было. Мы, дети, даже руки держали под столом — подальше от соблазна. Теперь бабушка вынимала пластик отварного сала с «любовчинкой» — несколькими прослойками мяса, от него дедушка также отрезал четверть и делил на всех. И, наконец, со дна миски вынимался — всем по кусочку — плотный, жирный, при­соленный творог. Бабушка читала молитву, все начинали трапезу, не торопясь, стараясь кусать над ладонью левой руки, как можно аккуратнее, не просыпать крошки.

На всю жизнь в моем сознании соединенный вкус этих про­дуктов, которые кому-то могут показаться несовместимыми, остался символическим «вкусом» Пасхи.

По окончании «разговения» крошки и скорлупа от яиц акку­ратно ссыпались в платок, ко дну миски. Узел снова завязывался, и бабушка убирала его. Теперь на стол ставилось множество празд­ничных блюд, красное вино — начинался завтрак.

Потом мы получали по нескольку штук крашеных яиц и могли ими распоряжаться по своему усмотрению. Чаще всего, особенно в первый день, мы уходили играть в «покаток» и в «биту». Благо, для этого были очень подходящие условия. Но о них отдельно.

* * *

Три дня утро начиналось одинаково. На третий же день после завтрака бабушка подавала нам платок с крошками и скор­лупой и велела нести «на чистое место, на текущую воду». Там мы аккуратно высыпали крошки в тихие струи ручья. Четвертую часть кулича и всего содержимого пасхальной миски бабушка в первый же день с утра отдавала соседке. Та тоже держала пост, но не могла из-за болезни пойти в Храм и освятить свою пищу. Наверное, с рас­стояния лет я идеализирую, но помню эти дни только солнечными и тихими.

Изумрудно-зеленая, еще не усталая трава, веселые ласточки, чиркающие острыми крылышками по соломенной стрехе хаты, пчелы, трудолюбиво жужжащие по зацветающему саду и лугу.

Когда я слышала от бабушки слово рай, всегда думала: вот буду жить честно, не греша, стану старенькой-престаренькой, умру и окажусь снова здесь, где изумрудно-зеленая трава, ласточки,

пчелы, сад и луг. район, наверное, такой, куда же лучше.

* * *

В первый день Пасхи в школе обязательно назначался вос­кресник. Это была мера борьбы чиновников от педагогики с «рели­гиозными предрассудками», применялась она в сельских начальных школах повсеместно.

Как же мы любили эти воскресники! Да, нужно было тащить с собой метелку или грабли. Но зато мы все были в обновках, кар­маны топорщились, отягощенные «битками». А у некоторых были припасены маленькие мячики, для игры в покаток.

Учителя, пожилые супруги, как я теперь понимаю, тоже не рвались «в бой» в свой единственный выходной. Нас быстренько считали, чтобы в понедельник по полной программе всыпать тому, кто решился не явиться. Проверяли наши ладошки — не испачканы ли краской. Если испачканы, значит, помогали матери красить яйца. Такие находились, их стыдили тут же. Учитель умел это делать мастерски, ядовито-уничижающе. Но в наших глазах эти мальчишки и девчонки сразу же становились мучениками и героями. Мы втихушку старались угостить «пострадавших за Пасху» конфетой или поделиться красивым яйцом.

Мы всем скопом, бегом, с азартом убирали маленький школь­ный дворик, и нас отпускали домой. Да не тут-то было. Домой нас отправить оказывается значительно труднее, чем заставить прийти на воскресник. Практически невозможно. Учителя, махнув рукой на нашу веселую стайку, уходят в свой дом, стоящий среди вишен тут же у школы, а мы наперегонки бежим в большой школьный сад, и здесь происходит самое интересное: разбиваясь на группы, мы начинаем играть в пасхальные игры.

Проигравшие расстраиваются, отправляются домой за новыми битками. Выигравшие складывают яйца за пазуху и в платки. То и дело возникают споры по поводу «честно-нечестно», и тогда спорщики бегут к самому авторитетному — Вовке Шлыкову, который рассуживает их. Решение его ни у кого не вызывало сом­нений, Вовка самый сильный, а главное — честный.

Сбитые коленки, испачканные, а иногда и разорванные быв­шие с утра новыми платья и рубахи, измазанные яйцами и краской лица — за все за это влетит потом, когда явимся ближе к вечеру домой. Но все мы знали, слишком строго наказывать не будут, грех.

А самые догадливые еще с порога кричали об этом матери, чтобы, не дай бог, не успела «лупцануть» раньше, чем вспомнит о святом дне.

Я на всю жизнь запомнила всех ребятишек нашей маленькой начальной школы, все эти игры, всю эту атмосферу светлого празд­ника в немалой степени благодаря пасхальным «воскресникам».