Рассказ Виктора Сайдакова «ГОЛОСА НАД ДЕРЕВНЕЙ»

Медленно-медленно вращаю калейдоскоп памяти, боясь что-то сбить и
пропустить, чтобы не осыпались, как разноцветные стёклышки, отдельные
детали. И не всегда это получается. Вглядываюсь до сердечной боли в
волшебный и такой милый для меня мозаичный узор прошлого. Он так ярок
и в то же время так призрачно зыбок, с кое-где уже тусклыми и размытыми
событиями… Вспоминая, отчётливо и резко вижу наших деревенских
стариков. Не всех, конечно, но многих. И первым почему-то передо мной
предстаёт дед Паша Гриненко – добродушный украинец, мастак на едкое
смешное слово, поэтому начальство старается обходить его стороной.
Опасно. Такое может привесить словечко – полгода будут посмеиваться
потом в деревне, если не всю жизнь.

Как-то приехавшие весной на заработки молдаване станут рассказывать
нашим начальникам об обилии яблок в их молдавском раю. И свиней ими
кормят, и чуть ли не в удобрения кладут… Для сухофруктов режут их, режут,
и они ворохами на брезенте лежат почти до неба, а куда столько… Дед
Гриненко, который оказывается почему-то здесь же (сам-то он выходец из
Украины и знает, что в Молдавии именно так с яблоками), не преминет
грустно сказать: «На брэзэнте? Ворохами? А у нас бы оци яблука вместе с
брэзэнтом сжувалы…»

Его, шикая, отводит в сторону начальник. «Ну что это ты, дядя Паша,
как всегда, ляпаешь… Что мы, из голодного края, что ли?» А он: «А где ж
воны, какие-нибудь наши вороха? И чего ж они из рая-то своего за деньгой к
нам кинулысь? Як весна – словно саранча воронья – кар, кар! – и все до нас.
Шо, грошами запахло?» И продолжает ворчать в сторону этих самых
молдаван: «До зимы вот почекайте, а там и у нас будут вороха… Тильки
снега… Вот бы вам его разжуваты. Да куда там! К осени разлетитесь!»
А это дед Макар Куцевалов. Он, прихрамывая, выходит спиной
вперёд из своей ограды, а за ним тянется длинная верёвка, ещё не совсем
готовая. Сегодня будет одна, завтра другая, потом третья. Он их сучит и вьёт

из пеньки для совхоза. Вот так, пятясь, он дойдёт до самой школы, где мы
учимся в начальных классах. И обязательно подгадает, чтобы оказаться там
со своей «крутилкой» во время большой перемены. Подбежишь нетерпеливо:
«Деда, дай покрутить!» Да где там! Охотников такая орда, что и до вечера не
достоишься… А он стоит улыбается на наш щебечущий гомон…
Нам, пацанам, эти старики казались строгими, загадочными. Могучей
силы и стати. Как дед Перфилий Охохонин, дальняя наша родня, с его
диковинным для степных сибирских мест садом. По осени он всех
ребятишек, проходящих мимо, наделяет крупными ранетками. Здоровый,
крепкий, уж действительно налитой так налитой, с постоянным пунцовым
румянцем на широких упрямых скулах. Ходили слухи, что дед Охохонин
раскулачен и сослан в наши места с Урала. Особым уважением земляков он
наделён за искусность, какой обладал по молодости в кузнечном деле. А ещё
за отменную самогонку и за особую прочность кирпично-красного от
хлёсткого берёзового веника тела. Оно, это мощное тело, чем-то сродни было
телу пана на известной врубелевской картине и держало такой жгучий пар в
общей совхозной бане, что мужики и не совались в это время в парилку, куда
он поднимался на добрый час, а то и на больше…
И дед Ваня Рысьев с одной ногой… Забегу к нему однажды, чтобы
взять обувную «лапу» для ремонта сапог, а сам смотрю, смотрю на него во
все глаза. Ещё бы! Пацаны говорят, что он в Чапаевской дивизии служил, и
там ему ногу как раз и отсекли. Кто верит в это, кто не верит. Он поднимется
с крыльца, проскачет в дом на одной ноге, а оттуда выйдет на костылях с
сапожною «лапой» в руках. Завеселится:
– Во, видал, Витька, фокус? Ускакал на одной ноге, а прискакал на трёх,
да ещё четвёртая в руках.
Потом он подарит мне эту «лапу», и она долго будет лежать у отца в
гараже… Почти вечная и несносимая «нога» из дерева и металла. Такое вот
несправедливое коловращение жизни и предметов. Люди уходят, а вещи
после них живут и живут…
…И дед Никанор Романов со своим неповторимым хрипловатым
голосом и постоянными шутками в адрес пацанят… И дед Яша Кухтин,
стороживший зерноток и запомнившийся пахучей самокруткой,
одностволкой и длинной рыжей шубой среди лета. Они в чём-то по
характерам даже похожи друг на друга. Недаром, когда рассказывают одну
из деревенских баек, сбиваются неуверенно: «То ли дед Кухтин тогда там
был, то ли дед Романов…» И после паузы, чтобы окончательно, наверно,
запутать, добавят: «А может, и вообще кто другой…» Я так и думаю, что кто-
то другой, уж очень часто эту байку примеривали то к одному, то к другому
старику. Так и расскажу.
В общем, или дед Романов, или Кухтин, или совсем другой дед в
огород выйдет и станет водопровод чинить. И так заковыристо там что-то
сломается, что надо лёжа делать. Лёг. Смотрит, от плетня пацан к их грядке с
огурцами ползёт. Ну и дед туда же ползком наладится. Около грядки почти
головами столкнутся. Дед так специально рассчитает. У него в это время

глаза весёлые, хохочущие, а у пацана, соседского Вовки, ополоумевшие. Он
от неожиданности оцепенеет – ни вскочить, ни убежать от страха. А дед ему
шепчет:
– С этой стороны огурцы у нас, Вовка, лучше. – И показывает где. –
Ты рви этот, а я тот…
Сорвали.
– Жуй, – говорит дед.
– Не хочу, – пищит пацан.
– Жуй, – настаивает дед, – что мы, даром, что ли, с тобой ползли? Или
тебе ещё и хлеба с солью принести?
Жуёт Вовка, слёзы такие катятся, что и солить огурец не надо.
– У тебя горький? – спрашивает дед.
– Ага, – отвечает пацан.
– А у меня сладкий… Давай махнёмся…
Меняются. Хрустят дальше. И тут бабка в огород заходит, всплёскивает
руками и кричит так, что в соседней роще её голос отдаётся:
– Да разопаснить вас! Ведь только-только огурцы пошли! Зелепупы ещё!
А я думаю, кто мне плети шевелит, переворачивает? А это он – ирод старый!
Да ещё и ребятню приваживает…
Бабка ищет подходящую хворостину, а дед с пацаном, треща
рассыпающимся плетнём, с огрызками молодых огурцов в руках бегут
спасаться в рощу, что за огородом…
Дядю Гришу Сёмина забыть тоже невозможно. Он конюх. А может, и
волшебник, кто его знает. Скорее и то и другое. Посмотрите, как он идёт к
конюшне. До неё ещё метров пятьдесят, а в загородке уже начинается
цыганский перепляс. Это кони ему радуются! Ржут, фыркают, стучат
копытами, подпрыгивают вверх.
Бывает, он в поле выйдет, а там, меж берёзовыми околками, табунок
пасётся с жеребятами. Дядя Гриша сложит по-особенному трубочкой губы и
нежнейшим посвистом-ржанием позовёт их. Как же разлетятся они к нему!
Подбегают, головы на плечи кладут, толкаются, трутся и как будто что-то,
торопясь, перебивая друг друга, говорят, говорят… И тут же их мамки,
прибежав, благодарно оглаживают дядю Гришу азиатскими степными
глазами. И такая в них любовь, такое доверчивое признание! Попробуй кто-
нибудь другой подойди близко к жеребятам – забьют насмерть. А дядя
Гриша, когда они вокруг него соберутся, ещё раз тоненько и заманчиво
посвистит. И начнёт конячья пацанва скакать, подёргивая кудрявыми
детскими хвостами, бегать туда-сюда, внезапно и резко останавливаясь перед
ним, будто спрашивая: «Правильно? Так? Хорошо?»
– Так, так! Молодцы! Хорошо! – отвечает он.
– Дядя Гриша, ты, что ли, разговариваешь с ними? – спрошу как-нибудь
у него, полдня толчась у конюшни. – Они, что ли, тебя понимают?
– Чего тут понимать? – смеётся он. – Ведь всё ясно…
Вот попробуй забудь теперь эту предзакатную степь в лёгком вечернем
туманце. И дядю Гришу, идущего с уздечкой к табуну, который пасётся под

ближней гривой. И несущихся ему навстречу весёлых жеребят… Ни за что не
забуду…
…А дед Коля Алексеев, печник? Когда он уйдёт, хозяйки все
сокрушаться будут: «Вот кто теперь печь сложит или починит? Мне-то
какую сделал матушку-голубушку! Десять лет уж печёт. Да так печёт –
сердце радуется… А греет как она нас всех… Аньке вон слепил какой-то
купинский… Дымит – не растопишь, а хлеб – когда сырой вытащит, когда
вообще сгорит. Чего вот надо этой печке? А ясно чего – руки у мастера были
кривые… Эх, дядя Коля, дядя Коля, куда ушёл, зачем? Кто тебя просил нас
бросать?»
Припомню и дядю Филиппа Ермошина с двумя самокрутками во рту от
постоянной забывчивости, и деда Варфоломея Волошина с пышной седой
бородой. Сидит в очках с газетами на завалинке перед домом. Читает и
читает. И курит самодельные махорочные папироски. А вечернее стадо
давным-давно прошло… Ему велено было скотину встречать, а она мимо в
рощу проскочила… И так каждый день.
…И деда Данилу Яковлева, переехавшего из Харбина («Все наши
подались в Австралию, а мы чего-то сюда… так русские же, домой всё время
хотелось»). И… споткнусь, потому что дальше забуду… А ведь сколько их
было ещё. Иногда имя вспомню, а фамилию – ну никак. Или наоборот. И
устыжаюсь от этого, сделав себе напоминание-зарубку – приехать в деревню,
пройти в Родительский день по нашему кладбищенскому околку и
поклониться им. Да не всем и поклонишься. Кто в этом околке остался, а кто
и уехал…
А время сыплет и сыплет – то снежком, то листьями, то дождями. Из года
в год… Из десятилетия в десятилетие… Вон сколько уже насыпало. Когда-то
крепкие и несносимые мужики превратились тоже в стариков и то один, то
другой, устав от жизни, как от военного многотрудного похода, сворачивают
на Небесную дорогу, к своим отцам и дедам, кои давно уже там…
Кладбищенская деревня теперь уже намного больше живой. А так
хочется вспомнить всех. Но тогда в мой рассказ весь посёлок перекочует…
Постепенно, когда-нибудь, дай Бог, это и произойдёт. Только в другом месте,
в других «горестных заметах»… Там появятся, наверно, и мои деды: дед
Василий, расстрелянный где-то между Барабинском и Каинском в марте 1938
года, и дед Степан, трижды тяжело раненный, заканчивавший войну в
похоронной команде и умерший дома от свирепых фронтовых болей…
Болит душа, когда стою в нашем кладбищенском околке… Болит о
рано ушедших… А родная деревня всё сжимается и сжимается… Было
десять улиц, потом семь, теперь неполных пять. И снова то снег летит, то
листья, то дождь шумит… Шум времени.
Целую ночь напролёт
Он голоса приносит,
Здесь ушло в облака

Столько людских поколений.
Дождь над старой деревней.
Надо же, японский поэт Сётэцу так написал про мою деревню ещё в ХV
веке. Откуда узнал?
Но не мог он знать о самом главном. О живительном и всепрощающем
свете, который так щедро оставляют после себя, уходя, русские люди на
русской земле, для коих доброта и милосердность – это и есть сама русская
жизнь. Но всегда ли? Об этом я тоже расскажу…